19:53, 5 Май 2015 г.282

По волнам моей памяти

Александр Мосунов
Фото со странички Фейсбук Александра Мосунова

Александр Мосунов Фото со странички Фейсбук Александра Мосунова

Блог Александра Мосунова
Вот думаю, могли бы наши писатели-фронтовики, которые сами все видели, слышали, знали, пережили донести до нас гораздо больше правды о войне. Не чернухи, а простой будничной правды. О наших отцах и матерях, братьях и сестрах — павших, умерших, оставшихся в живых… Наверное, нет. Просто на всех и на все не хватило бы писателей. Помнить, записывать, рассказывать должен каждый, кто знал фронтовиков, жил рядом с теми, кто прошел ту страшную войну, общался с ними или просто слушал обрывки их памяти, так как вспоминать и говорить об этом они, действительно, не любили. Могу судить по своим родителям. Разве им нечего было сказать? Нет, не в этом дело. Наверное, им было тяжело на фронте и в тылу физически, а потом наступило осознание пережитого, осознание ужаса и потерь. И повисла средь них психологическая тяжесть. Впрочем… Да и не об этом я.
На мысли такие и дальнейшее повествование сподобили меня воспоминания Владимира Путина, опубликованные в журнале «Русский пионер», выложенные там именно таким незатейливым простым и даже шершавым языком, каким и вспоминают. И люди там предстают пред нами самые простые — папа и мама с судьбой миллионов.
Зацепили и несколько близких фактов. Мой отец тоже часть войны провел под Ленинградом на Волховском фронте. И родился я, когда маме был 41 год. А потом захотелось вспомнить все, что когда-то услышал, и сложить в единую картинку, как пазлы…
В глуши Вятской губернии на речке Байса стояли друг против друга две деревушки — Кокорево и Соль-Грязь.
Папа Иван Михайлович Мосунов родился в 1910 году в деревне Соль-Грязь. Он был старшим ребенком в семье, которая осталась без мужа и отца, когда Ивану стукнуло всего 10 лет, а за ним к тому времени в семье было еще трое малышей. Про таких говорили «голь перекатная». Спасались тем, что у бабушки моей был уникальный голос. Ближайшая церковь на всякий праздник присылала за ней телегу, чтобы «хор звучал». И обратно она везла еду. Тем не менее, когда в деревню пришла бригада портных, она упросила их взять «за еду» в подмастерья Ивана. И так он пропал из дома на долгие 3 года.
Мама Татьяна Сергеевна Уфимцева родилась в 1912 году в деревне Кокорево и тоже была старшим ребенком в семье. Но это была крепкая зажиточная семья – дом-пятистенок, ульи, скотина, плуги, бороны и прочая нехитрая крестьянская техника… В горячий сезон приходилось и работников нанимать. Их не раскулачили только потому, что мой дед, прошедший всю первую мировую, добровольно сдал все имущество в колхоз и стал председателем сельсовета, как наиболее грамотный в деревне. Кстати, маме дали поучиться только полтора года в церковно-приходской школе, а потом усадили за домашние дела и нянькой за младшими детьми, которые впоследствии стали специалистами — одна сестра педагогом, вторая медсестрой, брат — инженером, потом еще и вторым секретарем Пермского горкома КПСС. Но что мне врезалось в память: когда они собирались вместе, то в любом споре-разговоре слово моей мамы, их старшей сестры, было главным. И еще. На самом деле их было пятеро, но в 37-ом одного из братьев — младшего офицера репрессировали и расстреляли за то, что не пресек рассказа политического анекдота среди солдат.
…За три года странствий с бригадой портных отец взял от них все. Он не захотел прислуживать по принципу «подай-принеси», стал учиться швейному мастерству, да делал это так быстро и умело, что стал к 14 годам вровень с мастерами. За такую работу они одарили его ручной швейной машиной марки «Зингер» 1907 года, которая сохранилась в нашей семье до сих пор. Вернувшись в деревню, он обшивал всю округу и кормил семью.
Кроме того, он был не плохо образован. Это портные ему внушили, что настоящий мастер должен быть грамотным, и привили ему любовь к самообразованию, благо церковно-приходской класс уже был за спиной. Кроме того, после возвращения домой он все свободное время проводил в избе-читальне, где не только читал, но и пробовал писать – и стихи, и заметки о сельской жизни в районную газету. Писательство стало новой страстью, и в конце 20-х годов его заметили – пригласили корреспондентом в районную газету города Уржум. А года через три-четыре редакция выдала ему направление на дальнейшую учебу — в Ленинград, в академию им. Плеханова. Не знаю какими путями Господними, но приняли отца не на гуманитарный факультет, а на экономический (потом поймем: ничего в этой жизни просто так не бывает).
В 35-ом, когда он из себя уже что-то представлял и видел перспективы, отец приехал в родную деревню и осмелился свататься к той, которую любил — к Татьяне Уфимцевой. В Ленинград уезжали уже вместе. В 37-ом учеба закончилась, у молодых родился сын, и дипломированный специалист с семьей был направлен в Алтайский край, в Минусинск политруком МТС (машинно-тракторных станций). Выдали ему коня и наган: мотаться приходилось на большие расстояния, опасаться стоило не только волков зимой, но и людей, не горевших желанием работать в колхозах за «палки». В 38-ом у них родилась дочка. А потом… была война.
Отец ушел на фронт уже 23 июня. Оставаться одной в чужих краях, без профессии, с двумя детьми на руках? Мама последовала совету своих родителей: любыми путями выбираться в родные края. Долгая получилась дорога. В Кокорево все прибыли больными. И дочку не уберегли, потеряли.
Практически до конца 42-го года отец воевал на Волховском фронте политруком пулеметной роты. Потом ранение и 10 суток отпуска. В следующий раз они увидятся холодной осенью 53-го на Урале. А тогда после его приезда через 9 месяцев, в сентябре 1943 года, родился мой второй брат. Но эти месяцы были для семьи временем безвестности: отец не писал сам, и было не понятно, куда писать ему.
Из рассказа мамы знаю, что в конце весны 43-го к ним из района нагрянул человек в фуражке с малиновым околышем. Перепугались поначалу. А он сообщил, что капитан Мосунов Иван Михайлович в данное время проходит службу за границей — военным пресс-атташе посольства СССР в Тегеране. Распространяться сильно на эту тему не стоит, но сами потихоньку готовьтесь к отъезду, как только придет вызов на вас и ваших детей. Забрал письмо для отца и уехал. Они и не болтали с кем попало, даже тогда, когда по радиоточке слушали сообщения Совинформбюро о Тегеранской конференции.
Вызова они так и не дождались. В начале 44-го дождались письма от отца, написанного не его рукой: лежит в госпитале в Баку после ранения. Потом были госпиталь в Москве и направление в военную академию. Однако в начале 45-го его комиссовали по здоровью не только из академии, но и из армии. Как сразу не сообразили? Не понятно. Ведь в его теле после Тегерана оставались осколки, которые он носил в себе до самой смерти.
Прежде, чем комиссовать из армии, отца направили по месту приписки, то есть в штаб Закавказского военного округа в Баку. И уже тут не просто отпустили на все четыре стороны, а назначили по согласованию с местными властями главным бухгалтером железной дороги бакинского нефтетреста (Плехановка сказалась).
Вроде бы все стало ясно. Войне конец. Работа есть. Баку — город сытный в отличие от Вятской губернии, где деревни, казалось, доживают свой последний век. Народ разбегался по городам, по стройкам и заводам, где хоть как-то можно выжить…
Договорились, что в 46-м, когда потеплеет, отец приедет за семьей и всех заберет. Но забрали его.
Рабочих нефтетреста посылали на помощь селянам. Назначали старших – бригадиров, им выдавали наличные деньги, чтобы могли закупать для пропитания работяг хлеб, мясо, молоко… Нашлись такие бригадиры, кто хорошо погулял и деньги пропил. Голодный народ взбунтовался. Чекисты цепочку вредителей распутали, и на верху всех бумаг стояла подпись главного бухгалтера. А чья же еще должна стоять? И дали этому главбуху 10 лет. Но ни в один ГУЛАГ он не попал. И вот почему. Помните юного умелого портного? С годами он это дело не бросал, развивал, когда нужда заставляла. А заставляла она часто. Все офицеры получали не шинели и рубашки, а материал, и хотели пошиться у Мосунова. И выхлопотали ему отсидку в Баку.
После смерти Сталина — амнистия, и путь домой. А где он дом? Там, где семья. На Урале, в Первоуральске, куда мама переехала вслед за своей сестрой, учительницей Валентиной.
Спасибо и маме, и папе, что они не расстались и дали жизнь еще одному человеку, то есть мне.
Все это я узнал много позже, уже после смерти отца. Он умер, едва я успел закончить школу. Жил тихо, пил, меня по малолетству воспитывал трудотерепией — садил за машинку и учил шить. А еще благодаря ему, уже до школы я умел писать, считать и неплохо играть в шахматы. Он часто менял работы, так как не везде держали пьющих. Дольше всего задержался, на моей памяти, в кинотеатре — колотил рамы для афиш. Благодаря этому я из кинобудки пересмотрел все фильмы тех лет.
В последние годы отец был уже слаб, пить практически перестал, все больше лежал на диване и читал газеты. Рак медленно расползался по его телу…
И тут я обязательно должен сказать еще про одного человека, про свою тетю, мамину сестру Валентину, которая по сути являлась членом нашей семьи, особенно после ранней и скоропостижной смерти ее мужа, с которым они не нажили детей. Она, видимо, решила все свои не растраченные на семью силы переключить на нас, а точнее на меня. Помню, как ей нравилось, когда ей говорили: «Хороший у вас мальчик». А меня это бесило, ведь я же не ее мальчик!
Она много мне дала и как педагог, и как человек. После второго курса журфака я перевелся на заочное отделение, хотелось работать и зарабатывать деньги, ведь мне уже было много годков — позади работа на заводе, армия. Но она была до последнего против, хотела, чтобы я как можно дольше оставался студентом, готова была платить мне стипендию из своего кармана.
Учитель русского языка и литературы. А ведь до войны она поступила в медицинский. Проучилась до первой разрезанной лягушки. Бросила, вернулась в деревню, заведовала избой-читальней, а тут и война. Она сама напросилась на фронт. Сначала была связисткой, потом прожектористкой. В 45-ом участвовала в Параде Победы. Фашистский осколок не убил ее, но ранение лишило молодую красивую женщину радости материнства.
С мамой они были очень близки. Даже ругаясь из-за какого-нибудь житейского пустяка, они не разбегались по домам, а продолжали молча сидеть рядом и потом вдруг начинали говорить о чем-то другом так, словно и не было ничего…
Их давно нет с нами рядом. Мои дети деда Ваню вообще не знают, бабушек едва помнят. Моя внучка еще слишком мала, чтобы что-то понимать в этой сложной и суровой жизни. Но я надеюсь, что придет время, и до нее тоже дойдут отзывы тех лет и событий, которые пережили наши мамы и папы, бабушки и дедушки, братья и сестры… Так должно быть. Если мы люди.

Комментарии 1

Внимание! Комментарии на сайте не премодерируются. Правила